А. Ахматова. Стихи о любви. Ахматова шарф


Модная Ахматова • Arzamas

Шляпы, шали и платья, ставшие узнаваемыми элементами стиля поэтессы

Подготовила Анна Грачева

Необычная шляпка

1 / 3

Анна Горенко в Евпатории. 1906 год© kalamit.info

2 / 3

Дамская шляпа из каталога мод H. O’Neill & Co. 1899–1900 годы© Winterthur Museum Library

3 / 3

Дамская шляпа из каталога мод H. O’Neill & Co. 1899–1900 годы© Winterthur Museum Library

«Я всю жизнь делала с собой все, что было модно», — заявляла Ахматова. В 1900-е годы в моду вошли шляпы причудливых форм, которые подчас напоминали блюда с царского стола. Они украшались искусственными цветами, страусовыми перьями и даже чучелами птиц: ястребов, куропаток, пестрых фазанов и декадентских воронов. Темный элемент на шляпке юной Анны Горенко, одетой в простую блузу в стиле «реформ»  Реформ — стиль в женской одежде, появившийся на рубеже XIX–XX веков. На смену жесткому корсету пришли пояски «под античность», поддерживающие грудь, а одежда перестала сковывать движения: реформированное платье свободно ниспадало к стопам, а простая просторная блуза позволяла свободно двигать руками. К середине 1900-х годов мода, уже привившаяся в Англии и Германии, дошла до России. Журнал «Модный курьер» (№ 2, 1908) писал: «Одежда должна быть настолько просторной, чтобы не стеснять дыхания, чтобы руки можно было поднимать кверху. Корсеты и тесные пояса должны быть совершенно изгнаны из употребления. Для лета полотно является лучшим материалом. Зимой же следует носить шерсть»., напоминает это модное экстравагантное украшение.

Костюм-тайер

1 / 2

Анна Горенко с семьей в Киеве. 1909 год© tsarselo.ru

2 / 2

Анна Горенко-Гумилева. Около 1910 года© tsarselo.ru

Костюм-тайер, или костюм-портной (от французского costume tailleur), — это городской костюм, состоящий из шерстяных юбки и жакета. Тайер стал популярен в начале XX века в качестве деловой одежды для женщин. Именно он надет на Ахматовой на фотографии с семьей, причем ее тайер выделяется более изысканным кроем жакета светлого цвета. Ахматова вообще любила отличаться в одежде — не просто следовать моде, но носить то, что шло именно ей. Так, соученица Ахматовой по гимназии Вера Беер в конце 1900-х вспоминала:

«Даже в мелочах Горенко отличалась от нас. Все мы, гимназистки, носили одинаковую форму — коричневое платье и черный передник определенного фасона. У всех слева на широкой грудке передника вышито стандартного размера красными крестиками обозначение класса и отделения. Но у Горенко материал какой-то особенный, мягкий, приятного шоколадного цвета. И сидит платье на ней как влитое, и на локтях у нее никогда нет заплаток. А безобразие форменной шляпки-„пирожка“ на ней незаметно».

Парижское платье

1 / 2

Анна Ахматова (справа) с Ольгой Кузьминой-Караваевой в Италии. 1912 годРГАЛИ

2 / 2

Элегантное парижское платье. Иллюстрация из журнала «Модный свет». 1912 год

Ахматова вспоминала:

«В 1911 году я приехала в Слепнево прямо из Парижа, и горбатая прислужница в дамской комнате на вокзале в Бежецке, которая веками знала всех в Слепневе, отказалась признать меня барыней и сказала кому-то: „К слепневским господам хранцужанка приехала“».

За одетую по европейской моде «хранцужанку» поэтессу принять было нетрудно: это подтверждают и сохранившиеся фотографии. Элегантное парижское платье Ахматовой на снимке 1912 года «является последней новинкой моды» — об этом сообщает главное российское фэшн-издание тех лет, журнал «Модный свет» (№1, 1912):

«Платье на рис. 6 специально рекомендуется для худеньких особ, которым широкий круглый воротник придаст выгодную ширину. Платье делается из легких шелковых тканей — креп де шин, сисильен, поплин и т. п. Блуза-кимоно кроится очень широкой и наверху у ворота собирается кругом в сборки так же, как и у талии. Круглый воротник, тоже сборчатый наверху, делается из шифона. <…> Рукав самый модный — ширина внизу собирается, нашиваются манжетики и заканчиваются воланом».

«Хромающая» юбка

1 / 2

Анна Ахматова. Рисунок Анны Зельмановой. 1913 год© РГАЛИ

2 / 2

Вечернее платье от Поля Пуаре. Иллюстрация из La Gazette du Bon Ton. 1913 год© Smithsonian Libraries

Известные строчки «Я надела узкую юбку, / Чтоб казаться еще стройней» имеют биографическое основание. Вера Неведомская, соседка Гумилевых по поместью, вспоминала: «Ходит то в темном ситцевом платье вроде сарафана, то в экстравагантных парижских туалетах (тогда носили узкие юбки с разрезом)». Эти «хромающие» юбки от Поля Пуаре, передвигаться в которых можно было только маленькими шажками, находились в начале 1910-х годов на пике моды:

«Блестящий успех выпал на долю узкой юбки, завоевавшей, несмотря на протест пуритан, общие симпатии. И мы должны сознаться, что мы лично тоже находим какую-то особую прелесть в этих узких модных юбках; конечно, мы исключаем безобразные утрировки, при которых юбка мерила всего 1,5 аршина в подоле, и несчастные модницы не могли без посторонней помощи сесть в экипаж».

«Модный свет», №1, 1912

Ток и клош

1 / 4

Анна Ахматова в шляпке ток, украшенной цветами. 1915 год© РГАЛИ

2 / 4

Ток. Иллюстрация из журнала «Модный свет». 1912 год

3 / 4

Анна Ахматова в шляпке клош. 1924 год© Getty Images

4 / 4

Клош. Иллюстрация из «Женского журнала». 1928 год

На смену экстравагантным конструкциям из перьев и цветов первого десятилетия XX века пришли простые фетровые шляпы: ток — круглая шляпка без полей, и клош — шляпка-колокольчик с небольшими, опущенными вниз полями. Ахматова была большой поклонницей таких фасонов и говорила о 1910-х годах: «Это было тогда, когда я заказывала себе шляпы», — назначая один из любимых аксессуаров символом эпохи.

Цветочный принт

1 / 2

Анна Ахматова. 1924 год© РГАЛИ

2 / 2

Модные платья. Иллюстрация из «Женского журнала». 1925 год

После революции парижские туалеты исчезли с советских улиц. В 1920-м Ахматова задумывалась: «А вдруг в Европе за это время юбки длинные или носят воланы. Мы ведь остановились в 1916 году — на моде 1916 года». И хотя поэтесса писала, что в эти годы ходила «в каких-то своих лохмотьях», на фотографиях она появляется в платье в цветочек модного фасона и современных лаконичных туфлях. Ахматова умела и хотела быть разной, как она сама говорила, «красавицей или уродкой», ее видели «и в старых худых башмаках и поношенном платье, и в роскошном наряде, с драгоценной шалью на плечах» (по воспоминаниям Н. Г. Чулковой).

На фотографиях Ахматовой 1924 года ее платье с цветочным принтом, заниженной талией и контрастной отделкой напоминает иллюстрацию из модного «Женского журнала».

Шаль

1 / 4

Портрет Анны Ахматовой. Картина Натана Альтмана. 1914 год© Wikimedia Commons

2 / 4

Анна Ахматова и Ольга Глебова-Судейкина. 1920-е годы© РГАЛИ

3 / 4

Фарфоровая статуэтка Анны Ахматовой. Скульптор Наталья Данько© Музей Императорского фарфорового завода

4 / 4

Анна Ахматова. 1930-е годы© РГАЛИ

Шаль непременно возникает в посвященных Ахматовой стихотворениях: у Блока она «испанская», у Мандельштама — «ложноклассическая», Цветаева пишет про «шаль из турецких стран» и сравнивает ее с мантией. Как и «парижская» челка, туго натянутая на плечи шаль стала частью узнаваемого стиля поэтессы: «Вот это в самом деле моя вещь», — говорила Ахматова. Этот аксессуар поэтесса выбирала под наряд: кружевную шаль надевала с модным платьем в цветочек, желтую по-бакстовски смело сочетала с синим, как на знаменитой картине Альтмана.

Темное платье

Анна Ахматова. Фотография Льва Горнунга. 1936 год © РГАЛИ

Темное (далеко не всегда черное, иногда темно-синее, глубоко лиловое) платье простого кроя стало главным символом стиля Ахматовой, как «маленькое черное платье» — символом стиля Коко Шанель. «Очень стройная, очень юная женщина в темном наряде», — такой запомнил ее Владимир Пяст; «высокая, в темном платье, закутанная в шаль» — такой описала Сильвия Гитович. В простом черном платье Ахматову изобразил Юрий Анненков и сфотографировал Лев Горнунг. В строгом силуэте восточный минимализм сочетался с изысканной утонченностью европейской моды начала XX века. 

arzamas.academy

А. Ахматова - Стихи о любви

Страницы -  1   2   3   4   5   6   7   8   9  

Цикл стихов «Черный сон» объединил стихи разных лет, с 1913 по 1921 год. Он посвящен Владимиру Казимировичу Шилейко (1891 — 1930) — второму мужу Ахматовой. Выдающийся ученый-востоковед, специалист по древним клинописным языкам, поэт и переводчик (ему принадлежит перевод древнешумерского «Эпоса о Гильгамеше»), В. К Шилейко был человеком с большими странностями, совершенно «безбытным». По словам Л. К. Чуковской, Ахматова впоследствии вспоминала о трех годах совместной жизни с ним (август 1918 — весна 1921): «Три года голода... Владимир Казимирович был болен. Он безо всего мог обходиться, но только не без чая и без курева. Еду мы варили редко — нечего было и не в чем».

Черный сон

&nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp I

Косноязычно славивший меняЕще топтался на краю эстрады.От дыма сизого и тусклого огняМы все уйти, конечно, были рады.

Но в путаных словах вопрос зажжен,Зачем не стала я звездой любовной,И стыдной болью был преображенНад нами лик жестокий и бескровный.

Люби меня, припоминай и плачь!Все плачущие не равны ль пред богом?Прощай, прощай! меня ведет палачПо голубым предутренним дорогам.

1913

&nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp 2

Ты всегда таинственный и новый.Я тебе послушней с каждым днем,Но любовь твоя, о друг суровый,Испытание железом и огнем.

Запрещаешь петь и улыбаться,А молиться запретил давно.Только б мне с тобою не расстаться,Остальное все равно!

Так, земле и небесам чужая,Я живу и больше не пою,Словно ты у ада и у раяОтнял душу вольную мою.

Декабрь 1917

&nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp 3

От любви твоей загадочной,Как от боли, в крик кричу,Стала желтой и припадочной,Еле ноги волочу.

Новых песен не насвистывай,Песней долго ль обмануть,Но когти, когти неистовейМне чахоточную грудь,

Чтобы кровь из горла хлынулаПоскорее на постель,Чтобы смерть из сердца вынулаНавсегда проклятый хмель.

Июль 1918

&nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp 4

Проплывают льдины, звеня,Небеса безнадежно бледны.Ах, за что ты караешь меня,Я не знаю моей вины.

Если надо — меня убей,Но не будь со мною суров.От меня не хочешь детейИ не любишь моих стихов.

Все по-твоему будет: пусть!Обету верна своему,Отдала тебе жизнь,— но грустьЯ в могилу с собой возьму.

Апрель 1918

&nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp 5

Третий Зачатьевский

Переулочек, переул...Горло петелькой затянул.

Тянет свежесть, с Москва-реки,В окнах теплятся огоньки.

Как по левой руке — пустырь,А по правой руке — монастырь,

А напротив — высокий кленНочью слушает долгий стон.

Покосился гнилой фонарь —С колокольни идет звонарь...

Мне бы тот найти образок,Оттого что мой близок срок.

Мне бы снова мой черный платок,Мне бы невской воды глоток.

1940

В 1918 году, осенью, Ахматова и Шилейко переехали в Москву, поселившись в Третьем Зачатьевском переулке.

&nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp &nbsp 6

Тебе покорной? Ты сошел с ума!Покорна я одной господней воле.Я не хочу ни трепета, ни боли,Мне муж — палач, а дом его — тюрьма.

Но видишь ли! Ведь я пришла сама...Декабрь рождался, ветры выли в поле,И было так светло в твоей неволе,А за окошком сторожила тьма.

Так птица о прозрачное стеклоВсем телом бьется в зимнее ненастье,И кровь пятнает белое крыло.Теперь во мне спокойствие и счастье.Прощай, мой тихий, ты мне вечно милЗа то, что в дом свой странницу пустил.

Август 1921

* * *Я горькая и старая. МорщиныПокрыли сетью желтое лицо,Спина согнулась, и трясутся руки.А мой палач глядит веселым взоромИ хвалится искусною работой,Рассматривая на поблекшей кожеСледы побоев. Господи, прости!

1919 Петербург. Шереметевский дом.

Это стихотворение сама Ахматова в цикл не включила. Шереметевский дом — дворец Шереметевых (Фонтанный Дом) в Ленинграде, где жила Ахматова. При всей автобиографической точности отчетливо видно, что стихи переосмысляют бывшее, придавая ему зловещее оформление казни, мучения, страданий.

* * *Что ты бродишь неприкаянный,Что глядишь ты не дыша?Верно, понял: крепко спаянаНа двоих одна душа.

Будешь, будешь мной утешенным,Как не снилось никому,А обидишь словом бешеным —Станет больно самому.

Декабрь 1921, Петербург

Читать дальше — А. Ахматова. Стихи о любви - стр. 9

Назад, на стр. 7

www.lovelegends.ru

А. Ахматова - Стихи о любви

Страницы -  1   2   3   4   5   6   7   8   9  

* * *Веет ветер лебединый,Небо синее в крови.Наступают годовщиныПервых дней твоей любви.

Ты мои разрушил чары,Годы плыли, как вода.Отчего же ты не старый,А такой, как был тогда?

Даже звонче голос нежный,Только времени крылоОсенило славой снежнойБезмятежное чело.

1922

* * *Шепчет: «Я не пожалеюДаже то, что так люблю,—Или будь совсем моею,Или я тебя убью».Надо мной жужжит, как овод,Непрестанно столько днейЭтот самый скучный доводЧерной ревности твоей.Горе душит — не задушит,Вольный ветер слезы сушит,А веселье, чуть погладит,Сразу с бедным сердцем сладит.

Февраль 1922

* * *О, жизнь без завтрашнего дня!Ловлю измену в каждом слове,И убывающей любовиЗвезда восходит для меня.

Так незаметно отлетать,Почти не узнавать при встрече.Но снова ночь. И снова плечиВ истоме влажной целовать.

Тебе я милой не была,Ты мне постыл. А пытка длилась,И, как преступница, томиласьЛюбовь, исполненная зла.

То словно брат. Молчишь, сердит,Но если встретимся глазами —Тебе клянусь я небесами,В огне расплавится гранит.

29 августа 1921

* * *А, ты думал — я тоже такая,Что можно забыть меняИ что брошусь, моля и рыдая,Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарокВ наговорной воде корешокИ пришлю тебе страшный подарок —Мой заветный душистый платок.

Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядомОкаянной души не коснусь,Но клянусь тебе ангельским садом,Чудотворной иконой клянусьИ ночей наших пламенным чадом —Я к тебе никогда не вернусь.

Июль 1921 Петербург

* * *Я гибель накликала милым,И гибли один за другим.О, горе мне! Эти могилыПредсказаны словом моим.Как вороны кружатся, чуяГорячую свежую кровь,Так дикие песни, ликуя,Моя насылала любовь.

С тобою мне сладко и знойно,Ты близок, как сердце в груди.Дай руки мне, слушай спокойно.Тебя заклинаю: уйди.И пусть не узнаю я, где ты.О Муза, его не зови,Да будет живым, невоспетымМоей не узнавший любви.

Осень 1921 Петербург

* * *Долгим взглядом твоим истомленная,И сама научилась томить.Из ребра твоего сотворенная,Как могу я тебя не любить?

Быть твоею сестрою отрадноюМне завещано древней судьбой,А я стала лукавой и жадноюИ сладчайшей твоею рабой.

Но когда замираю, смирённая,На груди твоей снега белей,Как ликует твое умудрённоеСердце — солнце отчизны моей!

25 сентября 1921

Любовная лирика Ахматовой, не приподнимаясь на котурны, не приукрашивая, передавала драму человека честного, благородного, любящего, но никогда не покупающего чувство ценою собственного унижения, измены человеческому в себе и других. Н. Осинский (Оболенский), соратник В. И. Ленина, в 1922 году на страницах «Правды» оценил Ахматову как «первоклассного лирического поэта», которому «после смерти А. Блока бесспорно принадлежит первое место среди русских поэтов». Одна из видных деятельниц Коммунистической партии, первая в истории дипломатии женщина-посол А. М. Коллонтай отмечала, что в поэзии Ахматовой нашла выражение борьба женщин за свою человеческую личность; в ее стихах «трепещет и бьется живая, близкая, знакомая нам душа женщины переходной эпохи, эпохи ломки человеческой психологии, эпохи мертвой схватки двух культур, двух идеологий — буржуазной и пролетарской. Анна Ахматова — на стороне не отживающей, а создающейся идеологии». В те же годы революционер и писательница Лариса Рейснер — прототип легендарного Комиссара из «Оптимистической трагедии» В. Вишневского — писала самой Ахматовой: «Милый Вы, нежнейший поэт, пишете ли стихи?.. Ваше искусство — смысл и оправдание всего. Черное становится белым, вода может брызнуть из камня, если жива поэзия. Вы — радость, содержание и светлая душа всех, кто жил неправильно, захлебывался грязью, умирал от горя». Почти два десятилетия спустя А. Платонов, отзываясь на новую книгу Ахматовой, задавал вопрос, оказывают ли стихи Ахматовой этическое и эстетическое влияние на человека. И сам же отвечал: «Ответ ясен. Не всякий поэт, пишущий на современные темы, может сравниться с Ахматовой по силе ее стихов, облагораживающих натуру человека...»

А. Ахматова. Стихи о любви — Назад, на стр. 8

www.lovelegends.ru

Анна Ахматова Стихи | Серебряного века силуэт...

«Подушка уже горяча…»«И как будто бы по ошибке…»«Хочешь знать, как все это было?…»Он любил…«Сжала руки под темной вуалью…»В Царском Селе«Дверь полуоткрыта…»Песня последней встречи«Я живу, как кукушка в часах…»«Мурка, не ходи, там сыч…»ПрогулкаВечером«Все мы бражники здесь, блудницы…»«Здравствуй! Легкий шелест слышишь…»«Проводила друга до передней…»«На шее мелких четок ряд…»«Углем наметил на левом боку…»«Древний город словно вымер…»«Я пришла к поэту в гости…»«Думали: нищие мы, нету у нас ничего…»«Я улыбаться перестала…»«Широк и желт вечерний свет…»«Я не знаю, ты жив или умер…»«Нам свежесть слов и чувства простоту…»«О, есть неповторимые слова…»«Двадцать первое. Ночь. Понедельник…»«Это просто, это ясно…»«Да, я любила их, те сборища ночные…»«А, ты думал — я тоже такая…»

Стихи Анны Ахматовой

:

Подушка уже горячаС обеих сторон.Вот и вторая свечаГаснет, и крик воронСтановится еще слышней.В эту ночь не спала,Поздно думать о сне…Как нестерпимо белаШтора на белом окне.Здравствуй!1909

 

И как будто бы по ошибкеЯ сказала: «Ты…»Озарила тень улыбкиМилые черты.От подобных оговорокВсякий вспыхнет взор…Я люблю тебя, как сорокЛасковых сестер.1909

 

Хочешь знать, как все это было? —Три в столовой пробило,И, прощаясь, держась за перила,Она словно с трудом говорила:«Это всё… Ах, нет, я забыла,Я люблю вас, я вас любилаЕще тогда!»— «Да».21 октября 1910, Киев

 

Он любил три вещи на свете:За вечерней пенье, белых павлиновИ стертые карты Америки.Не любил, когда плачут дети,Не любил чая с малинойИ женской истерики.…А я была его женой.9 ноября 1910, Киев

 

Сжала руки под темной вуалью…«Отчего ты сегодня бледна?»— Оттого что я терпкой печальюНапоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,Искривился мучительно рот…Я сбежала, перил не касаясь,Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «ШуткаВсе, что было. Уйдешь, я умру».Улыбнулся спокойно и жуткоИ сказал мне: «Не стой на ветру».8 января 1911, Киев

 

В ЦАРСКОМ СЕЛЕ

По аллее проводят лошадок.Длинны волны расчесанных грив.О, пленительный город загадок,Я печальна, тебя полюбив.

Странно вспомнить: душа тосковала,Задыхалась в предсмертном бреду.А теперь я игрушечной стала,Как мой розовый друг какаду.

Грудь предчувствием боли не сжата,Если хочешь, в глаза погляди.Не люблю только час пред закатом,Ветер с моря и слово «уйди».22 февраля 1911,Царское Село

 

Дверь полуоткрыта,Веют липы сладко…На столе забытыХлыстик и перчатка.

Круг от лампы желтый…Шорохам внимаю.От чего ушел ты?Я не понимаю…

Радостно и ясноЗавтра будет утро.Эта жизнь прекрасна,Сердце, будь же мудро.

Ты совсем устало,Бьешься тише, глуше…Знаешь, я читала,Что бессмертны души.1911

 

ПЕСНЯ ПОСЛЕДНЕЙ ВСТРЕЧИ

Так беспомощно грудь холодела,Но шаги мои были легки.Я на правую руку наделаПерчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,А я знала — их только три!Между кленов шепот осеннийПопросил: «Со мною умри!

Я обманут моей унылой,Переменчивой, злой судьбой».Я ответила: «Милый, милый!И я тоже. Умру с тобой…»

Эта песня последней встречи.Я взглянула на темный дом.Только в спальне горели свечиРавнодушно-желтым огнем.29 сентября 1911, Царское Село

 

Я живу, как кукушка в часах,Не завидую птицам в лесах.Заведут — кукую.Знаешь, долю такуюЛишь врагуПожелать я могу.1911

 

Мурка, не ходи, там сычНа подушке вышит.Мурка серый, не мурлычь,Дедушка услышит.Няня, не горит свеча,И скребутся мыши.Я боюсь того сыча,Для чего он вышит?1911 <?>

 

Перо задело о верх экипажа.Я поглядела в глаза его.Томилось сердце, не зная дажеПричины горя своего.

Безветрен вечер и грустью скованПод сводом облачных небес,И словно тушью нарисованВ альбоме старом Булонский лес.

Бензина запах и сирени,Насторожившийся покой…Он снова тронул мои колениПочти не дрогнувшей рукой.Май 1913

 

Звенела музыка в садуТаким невыразимым горем.Свежо и остро пахли моремНа блюде устрицы во льду.

Он мне сказал: «Я верный друг!»И моего коснулся платья.Как не похожи на объятьяПрикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц,Так на наездниц смотрят стройных…Лишь смех в глазах его спокойныхПод легким золотом ресниц.

А скорбных скрипок голосаПоют за стелющимся дымом:«Благослови же небеса —Ты первый раз одна с любимым».1913

 

Все мы бражники здесь, блудницы,Как невесело вместе нам!На стенах цветы и птицыТомятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,Так странен дымок над ней.Я надела узкую юбку,Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:Что там, изморозь или гроза?На глаза осторожной кошкиПохожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!Не смертного часа ль жду?А та, что сейчас танцует,Непременно будет в аду.1 января 1913

 

Здравствуй! Легкий шелест слышишьСправа от стола?Этих строчек не допишешь —Я к тебе пришла.Неужели ты обидишьТак, как в прошлый раз, —Говоришь, что рук не видишь,Рук моих и глаз.У тебя светло и просто.Не гони меня туда,Где под душным сводом мостаСтынет грязная вода.Октябрь 1913

 

Проводила друга до передней.Постояла в золотой пыли.С колоколенки соседнейЗвуки важные текли.Брошена! Придуманное слово —Разве я цветок или письмо?А глаза глядят уже суровоВ потемневшее трюмо.1913

 

На шее мелких четок ряд,В широкой муфте руки прячу,Глаза рассеянно глядятИ больше никогда не плачут.

И кажется лицо бледнейОт лиловеющего шелка,Почти доходит до бровейМоя не завитая челка.

И непохожа на полетПоходка медленная эта,Как будто под ногами плот,А не квадратики паркета.

А бледный рот слегка разжат,Неровно трудное дыханье,И на груди моей дрожатЦветы небывшего свиданья.1913

 

Углем наметил на левом бокуМесто, куда стрелять,Чтоб выпустить птицу — мою тоскуВ пустынную ночь опять.

Милый! не дрогнет твоя рука,И мне недолго терпеть.Вылетит птица — моя тоска,Сядет на ветку и станет петь.

Чтоб тот, кто спокоен в своем дому,Раскрывши окно, сказал:«Голос знакомый, а слов не пойму», —И опустил глаза.1914

 

Древний город словно вымер,Странен мой приезд.Над рекой своей ВладимирПоднял черный крест.

Липы шумные и вязыПо садам темны,Звезд иглистые алмазыК Богу взнесены.1914, Киев

 

***
Александру Блоку

Я пришла к поэту в гости.Ровно полдень. Воскресенье.Тихо в комнате просторной,А за окнами мороз

И малиновое солнцеНад лохматым сизым дымом…Как хозяин молчаливыйЯсно смотрит на меня!

У него глаза такие,Что запомнить каждый должен;Мне же лучше, осторожной,В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,Дымный полдень, воскресеньеВ доме сером и высокомУ морских ворот Невы.Январь 1914

 

Думали: нищие мы, нету у нас ничего,А как стали одно за другим терять,Так сделался каждый деньПоминальным днем, —Начали песни слагатьО великой щедрости БожьейДа о нашем бывшем богатстве.1915

 

Я улыбаться перестала,Морозный ветер губы студит,Одной надеждой меньше стало,Одною песней больше будет.И эту песню я невольноОтдам на смех и поруганье,Затем, что нестерпимо больноДуше любовное молчанье.1915

 

Широк и желт вечерний свет,Нежна апрельская прохлада.Ты опоздал на много лет,Но все-таки тебе я рада.

Сюда ко мне поближе сядь,Гляди веселыми глазами:Вот эта синяя тетрадь —С моими детскими стихами.

Прости, что я жила скорбяИ солнцу радовалась мало.Прости, прости, что за тебяЯ слишком многих принимала.1915

 

Я не знаю, ты жив или умер, —На земле тебя можно искатьИли только в вечерней думеПо усопшем светло горевать.

Все тебе: и молитва дневная,И бессонницы млеющий жар,И стихов моих белая стая,И очей моих синий пожар.

Мне никто сокровенней не был,Так меня никто не томил,Даже тот, кто на муку предал,Даже тот, кто ласкал и забыл.1915

 

Нам свежесть слов и чувства простотуТерять не то ль, что живописцу — зреньеИли актеру — голос и движенье,А женщине прекрасной — красоту?

Но не пытайся для себя хранитьТебе дарованное небесами:Осуждены — и это знаем сами —Мы расточать, а не копить.

Иди один и исцеляй слепых,Чтобы узнать в тяжелый час сомненьяУчеников злорадное глумленьеИ равнодушие толпы.1915

 

О, есть неповторимые слова,Кто их сказал — истратил слишком много.Неистощима только синеваНебесная и милосердье Бога.Зима 1916, Севастополь

 

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.Очертанья столицы во мгле.Сочинил же какой-то бездельник,Что бывает любовь на земле.

И от лености или со скукиВсе поверили, так и живут:Ждут свиданий, боятся разлукиИ любовные песни поют.

Но иным открывается тайна,И почиет на них тишина…Я на это наткнулась случайноИ с тех пор все как будто больна.1917, Петербург

 

Это просто, это ясно,Это всякому понятно,Ты меня совсем не любишь,Не полюбишь никогда.Для чего же так тянутьсяМне к чужому человеку,Для чего же каждый вечерМне молиться за тебя?Для чего же, бросив другаИ кудрявого ребенка,Бросив город мой любимыйИ родную сторону,Черной нищенкой скитаюсьПо столице иноземной?О, как весело мне думать,Что тебя увижу я!1917

 

Да, я любила их, те сборища ночные, —На маленьком столе стаканы ледяные,Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,Камина красного тяжелый, зимний жар,Веселость едкую литературной шуткиИ друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.1917

 

А, ты думал — я тоже такая,Что можно забыть меняИ что брошусь, моля и рыдая,Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарокВ наговорной воде корешокИ пришлю тебе страшный подарок —Мой заветный душистый платок.

Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядомОкаянной души не коснусь,Но клянусь тебе ангельским садом,Чудотворной иконой клянусьИ ночей наших пламенным чадом —Я к тебе никогда не вернусь.1921

 

 

silverage.ru

Полное содержание Стихотворения Ахматова А.А. [3/11] :: Litra.RU

Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Ахматова А.А. / Стихотворения

    Ни одного я не вымолвлю слова.     Нет настоящего - прошлым горжусь     И задохнулась от срама такого.     Сентябрь 1922     * * *     Если б все, кто помощи душевной     У меня просил на этом свете, -     Все юродивые и немые,     Брошенные жены и калеки,     Каторжники и самоубийцы, -     Мне прислали по одной копейке,     Стала б я "богаче всех в Египте",     Как говаривал Кузмин покойный...     Но они не слали мне копейки,     А со мной своей делились силой,     И я стала всех сильней на свете,     Так, что даже это мне не трудно.     1961     * * *     Если бы тогда шальная пуля     Легкою тропинкою июля     Увела меня куда-нибудь...     1962     * * *     Если в небе луна не бродит,     А стынет - ночи печать...     Мертвый мой муж приходит     Любовные письма читать.     В шкатулке резного дуба     Он помнит тайный замок,     Стучат по паркету грубо     Шаги закованных ног.     Сверяет часы свиданий     И подписей смутный узор.     Разве мало ему страданий,     Что вынес он до сих пор?     1910-е годы     * * *     Если плещется лунная жуть,     Город весь в ядовитом растворе.     Без малейшей надежды заснуть     Вижу я сквозь зеленую муть     И не детство мое, и не море,     И не бабочек брачный полет     Над грядой белоснежных нарциссов     В тот какой-то шестнадцатый год...     А застывший навек хоровод     Надмогильных твоих кипарисов.     1 декабря 1928     Ленинград     * * *     Если ты смерть - отчего же ты плачешь сама,     Если ты радость - то радость такой не бывает.     Ноябрь 1942     Ташкент. Ташми     * * * Н.В.Н.<едоброво>     Есть в близости людей заветная черта,     Ее не перейти влюбленности и страсти, -     Пусть в жуткой тишине сливаются уста,     И сердце рвется от любви на части.     И дружба здесь бессильна, и года     Высокого и огненного счастья,     Когда душа свободна и чужда     Медлительной истоме сладострастья.     Стремящиеся к ней безумны, а ее     Достигшие - поражены тоскою...     Теперь ты понял, отчего мое     Не бьется сердце под твоей рукою.     1915     * * *     Есть три эпохи у воспоминаний.     И первая - как бы вчерашний день.     Душа под сводом их благословенным,     И тело в их блаженствует тени.     Еще не замер смех, струятся слезы,     Пятно чернил не стерто со стола -     И, как печать на сердце, поцелуй,     Единственный, прощальный, незабвенный...     Но это продолжается недолго...     Уже не свод над головой, а где-то     В глухом предместье дом уединенный,     Где холодно зимой, а летом жарко,     Где есть паук и пыль на всем лежит,     Где истлевают пламенные письма,     Исподтишка меняются портреты,     Куда как на могилу ходят люди,     А возвратившись, моют руки с мылом,     И стряхивают беглую слезинку     С усталых век - и тяжело вздыхают...     Но тикают часы, весна сменяет     Одна другую, розовеет небо,     Меняются названья городов,     И нет уже свидетелей событий,     И не с кем плакать, не с кем вспоминать.     И медленно от нас уходят тени,     Которых мы уже не призываем,     Возврат которых был бы страшен нам.     И, раз проснувшись, видим, что забыли     Мы даже путь в тот дом уединенный,     И задыхаясь от стыда и гнева,     Бежим туда, но (как во сне бывает)     Там все другое: люди, вещи, стены,     И нас никто не знает - мы чужие.     Мы не туда попали... Боже мой!     И вот когда горчайшее приходит:     Мы сознаем, что не могли б вместить     То прошлое в границы нашей жизни,     И нам оно почти что так же чуждо,     Как нашему соседу по квартире,     Что тех, кто умер, мы бы не узнали,     А те, с кем нам разлуку Бог послал,     Прекрасно обошлись без нас - и даже     Все к лучшему...     1945     * * *     Еще весна таинственная млела,     Блуждал прозрачный ветер по горам     И озеро глубокое синело -     Крестителя нерукотворный храм.     Ты был испуган нашей первой встречей,     А я уже молилась о второй, -     И вот сегодня снова жаркий вечер...     Как низко солнце стало над горой...     Ты не со мной, но это не разлука,     Мне каждый миг - торжественная весть.     Я знаю, что в тебе такая мука,     Что ты не можешь слова произнесть.     1917     * * *     Еще говорящую трубку     Она положила обратно,     И ей эта жизнь показалась     И незаслуженной долгой,     И очень заслуженно - горькой     И будто чужою. Увы!     И разговор телефонный...     Еще к этому добавим     Самочиркой золотой,     Что Аничкова прославим     Сердцем всем и всей душой.     1912     Еще об этом лете     Отрывок     И требовала, чтоб кусты     Участвовали в бреде,     Всех я любила, кто не ты     И кто ко мне не едет...     Я говорила облакам:     "Ну, ладно, ладно, по рукам".     А облака - ни слова,     И ливень льется снова.     И в августе зацвел жасмин,     И в сентябре - шиповник,     И ты приснился мне - один     Всех бед моих виновник.     Осень 1962. Комарово     * * *     Еще одно лирическое отступление     Все небо в рыжих голубях,     Решетки в окнах - дух гарема...     Как почка, набухает тема.     Мне не уехать без тебя, -     Беглянка, беженка, поэма.     Но, верно, вспомню на лету,     Как запылал Ташкент в цвету,     Весь белым пламенем объят,     Горяч, пахуч, замысловат,     Невероятен...     Так было в том году проклятом,     Когда опять мамзель Фифи*     Хамила, как в семидесятом.     А мне переводить Лютфи     Под огнедышащим закатом.     И яблони, прости их, Боже,     Как от венца в любовной дрожи,     Арык на местном языке,     Сегодня пущенный, лепечет.     А я дописываю "Нечет"     Опять в предпесенной тоске.     До середины мне видна     Моя поэма. В ней прохладно,     Как в доме, где душистый мрак     И окна заперты от зноя     И где пока что нет героя,     Но кровлю кровью залил мак...     1943. Ташкент     _________________________     *"M-elle Fifi"- в одноименном рассказе Мопассана - прозвище немецкого офицера, отличавшегося изощренной жестокостью. - Прим. Анны Ахматовой.     Еще тост     За веру твою! И за верность мою!     За то, что с тобою мы в этом краю!     Пускай навсегда заколдованы мы,     Но не было в мире прекрасней зимы,     И не было в небе узорней крестов,     Воздушней цепочек, длиннее мостов...     За то, что все плыло, беззвучно скользя.     За то, что нам видеть друг друга нельзя.     1961-1963     * * *     Жарко веет ветер душный,     Солнце руки обожгло,     Надо мною свод воздушный,     Словно синее стекло;     Сухо пахнут иммортели     В разметавшейся косе.     На стволе корявой ели     Муравьиное шоссе.     Пруд лениво серебрится,     Жизнь по-новому легка...     Кто сегодня мне приснится     В пестрой сетке гамака?     1910     * * *     Ждала его напрасно много лет.     Похоже это время на дремоту.     Но воссиял неугасимый свет     Тому три года в Вербную Субботу.     Мой голос оборвался и затих -     С улыбкой предо мной стоял жених.     А за окном со свечками народ     Неспешно шел. О, вечер богомольный!     Слегка хрустел апрельский тонкий лед,     И над толпою голос колокольный,     Как утешенье вещее, звучал,     И черный ветер огоньки качал.     И белые нарциссы на столе,     И красное вино в бокале плоском     Я видела как бы в рассветной мгле.     Моя рука, закапанная воском,     Дрожала, принимая поцелуй,     И пела кровь:блаженная, ликуй!     1916     * * *     Жить - так на воле,     Умирать - так дома.     Волково поле,     Желтая солома.     (День объявления войны)     22 июня 1941     * * * В.С. С<резневской>ой     Жрицами божественной бессмыслицы     Назвала нас дивная судьба,     Но я точно знаю - нам зачислятся     Бденья у позорного столба,     И свиданье с тем, кто издевается,     И любовь к тому, кто не позвал...     Посмотри туда - он начинается,     Наш кроваво-черный карнавал.     <1913>     * * *     ...За ландышевый май     В моей Москве кровавой     Отдам я звездных стай     Сияния и славы.     Май 1937     Москва     * * *     . . . . звон монет     . . . . . . . . . . . .     И думы нет, и дома нет,     И даже дыма нет.     1958     * * *     За меня не будете в ответе,     Можете пока спокойно спать.     Сила - право, только ваши дети     За меня вас будут проклинать.     * * *     За озером луна остановилась     И кажется отворенным окном     В притихший, ярко освещенный дом,     Где что-то нехорошее случилось.     Хозяина ли мертвым привезли,     Хозяйка ли с любовником сбежала,     Иль маленькая девочка пропала     И башмачок у заводи нашли     С земли не видно. Страшную беду     Почувствовав, мы сразу замолчали.     Заупокойно филины кричали,     И душный ветер буйствовал в саду.     1922     * * *     За плечом, где горит семисвечник,     И где тень Иудейской стены,     Изнывает невидимый грешник     Под сознаньем предвечной вины.     Многоженец, поэт и начало     Всех начал и конец всех концов     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     Октябрь 1963     * * *     За такую скоморошину,     Откровенно говоря,     Мне свинцовую горошину     Ждать бы от секретаря.     1937     * * *     За то, что я грех прославляла,     Отступника жадно хваля,     Я с неба ночного упала     На эти сухие поля.     И встала. И к дому чужому     Пошла, притворилась своей,     И терпкую злую истому     Принесла с июльских полей.     И матерью стала ребенку,     Женою тому, кто пел.     Но гневно и хрипло вдогонку     Мне горний ветер свистел.     1914     * * *     За узором дымных стекол     Хвойный лес под снегом бел.     Отчего мой ясный сокол     Не простившись улетел?     Слушаю людские речи     Говорят, что ты колдун.     Стал мне узок с нашей встречи     Голубой шушун.     А дорога до погоста     Во сто крат длинней,     Чем тогда, когда я просто     Шла бродить по ней.     <1913>     * * *     Заболеть бы как следует, в жгучем бреду     Повстречаться со всеми опять,     В полном ветра и солнца приморском саду     По широким аллеям гулять.     Даже мертвые нынче согласны прийти,     И изгнанники в доме моем.     Ты ребенка за ручку ко мне приведи,     Так давно я скучаю о нем.     Буду с милыми есть голубой виноград,     Буду пить ледяное вино     И глядеть, как струится седой водопад     На кремнистое влажное дно.     1922     * * *     Забудут? - вот чем удивили!     Меня забывали не раз,     Сто раз я лежала в могиле,     Где, может быть, я и сейчас.     А Муза и глохла и слепла,     В земле истлевала зерном,     Чтоб после, как Феникс из пепла,     В эфире восстать голубом.     21 февраля 1957. Ленинград.     Завещание     Моей наследницей полноправной будь,     Живи в моем дому, пой песнь, что я сложила     Как медленно еще скудеет сила,     Как хочет воздуха замученная грудь.     Моих друзей любовь, врагов моих вражду,     И розы желтые в моем густом саду,     И нежность жгучую любовника - все это     Я отдаю тебе, предвестница рассвета.     И славу, то, зачем я родилась,     Зачем моя звезда, как нежный вихрь, взвилась     И падает теперь. Смотри, ее паденье     Пророчит власть твою, любовь и вдохновенье.     Мое наследство щедрое храня,     Ты проживешь и долго, и достойно.     Все это будет так. Ты видишь, я спокойна     Счастливой будь, но помни про меня.     1914     * * *     Завещать какой-то дикой скрипке     Ужас и отчаянье свое.     1958     * * *     Загорелись иглы венчика     Вкруг безоблачного лба.     Ах! улыбчивого птенчика     Подарила мне судьба.     Октябрь 1912     * * *     Зазвонили в Угличе рано,     У царевича в сердце рана.     1958-1959     Заклинание     Из тюремных ворот,     Из заохтенских болот,     Путем нехоженым,     Лугом некошеным,     Сквозь ночной кордон,     Под пасхальный звон,     Незваный,     Несуженый, -     Приди ко мне ужинать.     15 апреля 1936     Ленинград     * * *     Запад клеветал и сам же верил,     И роскошно предавал Восток,     Юг мне воздух очень скупо мерял,     Усмехаясь из-за бойких строк.     Но стоял как на коленях клевер,     Влажный ветер пел в жемчужный рог,     Так мой старый друг, мой верный Север     Утешал меня, как только мог.     В душной изнывала я истоме,     Задыхалась в смраде и крови,     Не могла я больше в этом доме...     Вот когда железная Суоми     Молвила: "Ты все узнаешь, кроме     Радости. А ничего, живи!"     30 июня 1963     * * *     Заплаканная осень, как вдова     В одеждах черных, все сердца туманит.     Перебирая мужнины слова,     Она рыдать не перестанет.     И будет так, пока тишайший снег     Не сжалится над скорбной и усталой...     Забвенье боли и забвенье нег -     За это жизнь отдать не мало.     1921     Запретная роза Ваша горькая божественная речь...     А. Н<айман>     Ты о ней как о первой невесте     Будешь думать во сне и до слез...     Мы ее не вдыхали вместе,     И не ты мне ее принес.     Мне принес ее тот крылатый     Повелитель богов и муз,     Когда первого грома раскаты     Прославляли наш страшный союз.     Тот союз, что зовут разлукой,     И какою-то сотою мукой,     Что всех чище и всех черней.     10 октября 1964     * * *     Заснуть огорченной,     Проснуться влюбленной,     Увидеть, как красен мак.     Какая-то сила     Сегодня входила     В твое святилище, мрак!     Мангалочий дворик,     Как дым твой горек     И как твой тополь высок...     Шехерезада     Идет из сада...     Так вот ты какой, Восток!     Апрель 1942     Застольная     Под узорной скатертью      Не видать стола.     Я стихам не матерью -      Мачехой была.     Эх, бумага белая,      Строчек ровный ряд.     Сколько раз глядела я,      Как они горят.     Сплетней изувечены,      Биты кистенем,     Мечены, мечены      Каторжным клеймом.     * * *     Зачем вы отравили воду     И с грязью мой смешали хлеб?     Зачем последнюю свободу     Вы превращаете в вертеп?     За то, что я не издевалась     Над горькой гибелью друзей?     За то, что я верна осталась     Печальной родине моей?     Пусть так. Без палача и плахи     Поэту на земле не быть.     Нам покаянные рубахи,     Нам со свечой идти и выть.     1935     * * *     Зачем притворяешься ты     То ветром, то камнем, то птицей?     Зачем улыбаешься ты     Мне с неба внезапной зарницей?     Не мучь меня больше, не тронь!     Пусти меня к вещим заботам...     Шатается пьяный огонь     По высохшим серым болотам.     И Муза в дырявом платке     Протяжно поет и уныло.     В жестокой и юной тоске     Ее чудотворная сила.     1915     Защитникам Сталина     Это те, что кричали: "Варраву     Отпусти нам для праздника", те     Что велели Сократу отраву     Пить в тюремной глухой тесноте.     Им бы этот же вылить напиток     В их невинно клевещущий рот,     Этим милым любителям пыток,     Знатокам в производстве сирот.     1962?      Б.П<астернаку>     Здесь все тебе принадлежит по праву,     Стеной стоят дремучие дожди.     Отдай другим игрушку мира - славу,     Иди домой и ничего не жди.     1947 1958     * * *     Здесь все то же, то же, что и прежде,     Здесь напрасным кажется мечтать.     В доме у дороги непроезжей     Надо рано ставни запирать.     Тихий дом мой пусть и неприветлив,     Он на лес глядит одним окном,     В нем кого-то вынули из петли     И бранили мертвого потом.     Был он грустен или тайно-весел,     Только смерть - большое торжество.     На истертом красном плюше кресел     Изредка мелькает тень его.     И часы с кукушкой ночи рады,     Все слышней их четкий разговор.     В щелочку смотрю я: конокрады     Зажигают под холмом костер.     И, пророча близкое ненастье,     Низко, низко стелется дымок.     Мне не страшно. Я ношу на счастье     Темно-синий шелковый шнурок.     Май 1912     * * *     Здравствуй! Легкий шелест слышишь     Справа от стола?     Этих строчек не допишешь -     Я к тебе пришла.     Неужели ты обидишь     Так, как в прошлый раз, -     Говоришь, что рук не видишь,     Рук моих и глаз.     У тебя светло и просто.     Не гони меня туда,     Где под душным сводом моста     Стынет грязная вода.     1913     * * * Для Л.Н.Замятиной     Здравствуй, Питер! Плохо, старый,     И не радует апрель.     Поработали пожары,     Почудили коммунары,     Что ни дом - в болото щель.     Под дырявой крышей стынем,     А в подвале шепот вод:     "Склеп покинем, всех подымем,     Видно, нашим волнам синим     Править городом черед".     24 сентября 1922>     * * *     Земля хотя и не родная,     Но памятная навсегда,     И в море нежно-ледяная     И несоленая вода.     На дне песок белее мела,     А воздух пьяный, как вино,     И сосен розовое тело     В закатный час обнажено.     А сам закат в волнах эфира     Такой, что мне не разобрать,     Конец ли дня, конец ли мира,     Иль тайна тайн во мне опять.     1964     * * *     Земная слава как дым,     Не этого я просила.     Любовникам всем моим     Я счастие приносила.     Один и сейчас живой,     В свою подругу влюбленный,     И бронзовым стал другой     На площади оснеженной.     1914     * * *     Земной отрадой сердца не томи,     Не пристращайся ни к жене, ни к дому,     У своего ребенка хлеб возьми,     Чтобы отдать его чужому.     И будь слугой смиреннейшим того,     Кто был твоим кромешным супостатом,     И назови лесного зверя братом,     И не проси у Бога ничего.     1921     * * *     Знаешь сам, что не стану славить     Нашей встречи горчайший день.     Что тебе на память оставить,     Тень мою? На что тебе тень?     Посвященье сожженной драмы,     От которой и пепла нет,     Или вышедший вдруг из рамы     Новогодний страшный портрет?     Или слышимый еле-еле     Звон березовых угольков,     Или то, что мне не успели     Досказать про чужую любовь?     6 января 1946     * * *     Знай, тот, кто оставил меня на какой-то странице     И в мире блуждает и верен - как я - до конца,     Был шуткой почти что и беглою небылицей     В сравненьи с тобой и терновою тенью венца.     8 ноября 1963     * * *     Знаю, знаю - снова лыжи     Сухо заскрипят.     В синем небе месяц рыжий,     Луг так сладостно покат.     Во дворце горят окошки,     Тишиной удалены.     Ни тропинки, ни дорожки,     Только проруби темны.     Ива, дерево русалок,     Не мешай мне на пути!     В снежных ветках черных галок,     Черных галок приюти.     1913     Зов     В которую-то из сонат     Тебя я спрячу осторожно.     О! как ты позовешь тревожно,     Непоправимо виноват     В том, что приблизился ко мне     Хотя бы на одно мгновенье...     Твоя мечта - исчезновенье,     Где смерть лишь жертва тишине.     1 июля 1963     * * *     ...И на ступеньки встретить     Не вышли с фонарем.     В неверном лунном свете     Вошла я в тихий дом.     Под лампою зеленой,     С улыбкой неживой,     Друг шепчет: "Сандрильона,     Как странен голос твой..."     В камине гаснет пламя,     Томя, трещит сверчок.     Ах! кто-то взял на память     Мой белый башмачок     И дал мне три гвоздики,     Не подымая глаз.     О милые улики,     Куда мне спрятать вас?     И сердцу горько верить,     Что близок, близок срок,     Что всем он станет мерить     Мой белый башмачок.     1913     * * *     ... И на этом сквозняке     Исчезают мысли, чувства...     Даже вечное искусство     Нынче как-то налегке!     * * *     ... И со всех колоколен снова     Победившее смерть слово     Пели медные языки...     <До 14 мая> 1944     Ташкент     * * *     . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     ...И там колеблется камыш     Под легкою рукой русалки.     Мы с ней смеемся ввечеру     Над тем, что умерло, но было,     Но эту странную игру     Я так покорно полюбила...     <После 13 июля ст. ст.     до середины августа> 1911     Слепнево     * * *     ... И теми стихами весь мир озарен     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     А вдруг это только священных имен     Надгробное в ночи сиянье?..     13 марта 1961     Красная Конница     * * *     ... и той, что танцует лихо,     И той, что всегда права,     И той, что находит выход, -     Неистовые... слова     22 августа 1964     * * *     ... и умирать в сознаньи горделивом     Что жертв своих не ведаешь числа,     Что никого не сделала счастливым,     Но незабвенною для всех была.     Июнь 1963     Комарово, Будка     * * *     ... и это грозило обоим,     И это предчувствовал ты...     Мы жили под огненным зноем     Незримой и черной звезды.     Конечно, нам страшно встречаться...     1959     * * *     И анютиных глазок стая     Бархатистый хранит силуэт -     Это бабочки, улетая,     Им оставили свой портрет.     Ты - другое... Ты б постыдился     Быть, где слезы живут и страх,     И случайно сам отразился     В двух зеленых пустых зеркалах.     3 июня 1961. Комарово     * * *     И будешь ты из тех старух,     Что всех переживут,     Теряя зренье, память, слух...     1958     * * *     И было сердцу ничего не надо,     Когда пила я этот жгучий зной...     "Онегина" воздушная громада,     Как облако, стояла надо мной.     14 апреля 1962     * * *     И было этим летом так отрадно     Мне отвыкать от собственных имен     В той тишине почти что виноградной     И в яви, отработанной под сон.     И музыка со мной покой делила,     Сговорчивей нет в мире никого.     Она меня нередко уводила     К концу существованья моего.     И возвращалась я одна оттуда,     И точно знала, что в последний раз     Несу с собой, как ощущенье чуда...     21 августа 1963. Утро. Будка     * * *     И в Киевском храме Премудрости Бога,     Припав к солее, я тебе поклялась,     Что будет моей твоя дорога,     Где бы она ни вилась.     То слышали ангелы золотые     И в белом гробу Ярослав.     Как голуби, вьются слова простые     И ныне у солнечных глав.     И если слабею, мне снится икона     И девять ступенек на ней.     И в голосе грозном софийского звона     Мне слышится голос тревоги твоей.     1915     * * *     И в недрах музыки я не нашла ответа,     И снова тишина, и снова призрак лета.     1959(?)     * * *     И в памяти черной пошарив, найдешь     До самого локтя перчатки,     И ночь Петербурга. И в сумраке лож     Тот запах и душный и сладкий.     И ветер с залива. А там, между строк,     Минуя и ахи и охи,     Тебе улыбнется презрительно Блок -     Трагические тенор эпохи.     * * *     И в памяти, словно в узорной укладке:     Седая улыбка всезнающих уст,     Могильной чалмы благородные складки     И царственный карлик - гранатовый куст     16 марта 1944     * * *     И в тайную дружбу с высоким,     Как юный орел темноглазым     Я, словно в цветник предосенний,     Походкою легкой вошла.     Там были последние розы,     И месяц прозрачный качался     На серых, густых облаках...     1917. Петербург     * * *     И Вождь орлиными очами     Увидел с высоты Кремля,     Как пышно залита лучами     Преображенная земля.     И с самой середины века,     Которому он имя дал,     Он видит сердце человека,     Что стало светлым, как кристалл.     Своих трудов, своих деяний     Он видит спелые плоды,     Громады величавых зданий,     Мосты, заводы и сады.     Свой дух вдохнул он в этот город,     Он отвратил от нас беду, -     Вот отчего так тверд и молод     Москвы необоримый дух.     И благодарного народа     Вождь слышит голос:      "Мы пришли     Сказать, - где Сталин, там свобода,     Мир и величие земли!"     Декабрь 1949     * * *     И возникает мой сонет,     Последний, может быть, на свете.     1958     * * *     И вот одна осталась я     Считать пустые дни.     О вольные мои друзья,     О лебеди мои!     И песней я не скличу вас,     Слезами не верну,     Но вечером в печальный час     В молитве помяну.     Настигнут смертною стрелой,     Один из вас упал,     И черным вороном другой,     Меня целуя, стал.     Но так бывает раз в году,     Когда растает лед,     В Екатеринином саду     Стою у чистых вод     И слышу плеск широких крыл     Над гладью голубой.     Не знаю, кто окно раскрыл     В темнице гробовой.     1917     * * * В саду голосуют деревья.     Н.З.     И вот, наперекор тому,     Что смерть глядит в глаза, -     Опять, по слову твоему,     Я голосую "за":     То, чтобы дверью стала дверь,     Замок опять замком,     Чтоб сердцем стал угрюмый зверь     В груди... А дело в том,     Что суждено нам всем узнать,     Что значит третий год не спать,     Что значит утром узнавать     О тех, кто в ночь погиб.     1940     * * *     И все пошли за мной, читатели мои,     Я вас с собой взяла в тот пусть неповторимый.     1958     * * *     И город древен, как земля,     Из чистой глины сбитый.     Вокруг бескрайние поля     Тюльпанами залиты.     * * *     И жар по вечерам, и утром вялость,     И губ растрескавшихся вкус кровавый.     Так вот она - последняя усталость,     Так вот оно - преддверье царства славы,     Гляжу весь день из круглого окошка:     Белеет потеплевшая ограда     И лебедою заросла дорожка,     И мне б идти по ней - такая радость.     Чтобы песок хрустел и лапы елок,     И черные и влажные шуршали,     Чтоб месяца бесформенный осколок     Опять увидеть в голубом канале.     Декабрь 1913     * * *     И жесткие звуки влажнели, дробясь,     И с прошлым и с будущем множилась связь.     Осень 1960     * * *     И клялись они Серпом и Молотом     Пред твоим страдальческим концом:     "За предательство мы платим золотом,     А за песни платим мы свинцом".     <1960-е годы>     * * *     И когда друг друга проклинали     В страсти, раскаленной добела,     Оба мы еще не понимали,     Как земля для двух людей мала,     И что память яростная мучит,     Пытка сильных - огненный недуг! -     И в ночи бездонной сердце учит     Спрашивать: о, где ушедший друг?     А когда, сквозь волны фимиама,     Хор гремит, ликуя и грозя,     Смотрят в душу строго и упрямо     Те же неизбежные глаза.     1909     Смерть     И комната, в которой я болею,     В последний раз болею на земле,     Как будто упирается в аллею     Высоких белоствольных тополей.     А этот первый - этот самый главный,     В величии своем самодержавный,     Но как заплещет, возликует он,     Когда, минуя тусклое оконце,     Моя душа взлетит, чтоб встретить солнце,     И смертный уничтожит сон.     Январь 1944. Ташкент     * * *     И кружку пенили отцы,     И уходили сорванцы,     Как в сказке, на войну.     Но это было где-то там -     Тот непонятный тарарам,     Та страшная она.     . . . . . . . . . . . . . . . .     (А к нам пришла сама)     И нет Ленор, и нет баллад,     Погублен царскосельский сад,     И словно мертвые стоят     Знакомые дома.     И равнодушие в глазах,     И сквернословы? на устах,     Но только бы не страх, не страх,     Не страх, не страх... Бах, бах!     1942     * * *     И луковки твоей не тронул золотой,     Глядели на нее и Пушкин, и Толстой.     Осень 1960     * * *     И любишь ты всю жизнь меня, меня одну.     Да, если хочешь знать, и даже вот такую.     Пусть я безумствую, немотствую, тоскую,     И вечная разлука суждена.     Ничто нас не бросит друг к другу.     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     Ты мне не обещал, и мы смеялись оба.     1963 - 1965     * * *     И мальчик, что играет на волынке,     И девочка, что свой плетет венок,     И две в лесу скрестившихся тропинки,     И в дальнем поле дальний огонек, -     Я вижу все. Я все запоминаю,     Любовно-кротко в сердце берегу     Лишь одного я никогда не знаю     И даже вспомнить больше не могу.     Я не прошу ни мудрости, ни силы.     О, только дайте греться у огня!     Мне холодно... Крылатый иль бескрылый,     Веселый бог не посетит меня.     1911     * * *     И меня по ошибке пленило,     Как нарядная пляшет беда...     Все тогда по-тогдашнему было,     По-тогдашнему было тогда.     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     Я спала в королевской кровати,     Голодала, носила дрова.     Там еще от похвал и проклятий     Не кружилась моя голова     На тебя, словно в омут, смотрю     13 августа 1960     * * *     И мне доказательство верности этой     Страшнее проклятий твоих.     1956-начало 1957(?)     * * *     И мнится - голос человека     Здесь никогда не прозвучит,     Лишь ветер каменного века     В ворота черные стучит.     И мнится мне, что уцелела     Под этим небом я одна, -     За то, что первая хотела     Испить смертельного вина.     1917. Слепнево     * * *     И музыка тогда ко мне     Тернового пути еще не знала.     1961     * * *     И не дослушаю впотьмах     Неконченную фразу.     Потом в далеких зеркалах     Все отразится сразу.     1950-е годы     * * *     И неоплаканною тенью     Я буду здесь блуждать в ночи,     Когда зацветшею сиренью     Играют звездные лучи.     1926. Шереметевский сад     * * *     И никогда здесь не наступит утро.     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     Луна - кривой обломок перламутра -     Покоится на влажной черноте.     Конец октября 1965     * * *     И опять по самому краю     Лунатически я ступаю.     20 мая 1960     Остоженка     * * *     И осталось из всего земного     Только хлеб насущный твой,     Человека ласковое слово,     Чистый голос полевой.     1941     * * *     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     И от Царского до Ташкента     Протянулась бы кинолента     . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     1950-е годы     * * *     И отнять у них невозможно     То, что в руки они берут,     Хищно, бережно, осторожно,     Как ... меж ладоней трут.     . . . . . . . . поэта убили,     Николай правей, чем Ликург.     Чрез столетие получили     Имя - Пушкинский Петербург.     * * *     И очертанья Фауста вдали -     Как города, где много черных башен     И колоколен с гулкими часами     И полночей, наполненных грозою,     И старичков с негётевской судьбой,     Шарманщиков, менял и букинистов,     Кто вызвал черта, кто с ним вел торговлю     И обманул его, а нам в наследство     Оставил эту сделку...     И выли трубы, зазывая смерть,     Под смертию смычки благоговели,     Когда какой-то странный инструмент     Предупредил, и женский голос сразу     Ответствовал, и я тогда проснулась.     8 августа 1945     * * *     И по собственному дому     Я иду, как по чужому,     И меня боятся зеркала.     Что в них, Боже, Боже! -     На меня похоже...     Разве я такой была?     Конец 1950-х - 1960-е годы     И последнее     Была над нами, как звезда над морем,     Ища лучом девятый смертный вал,     Ты называл ее бедой и горем,     А радостью ни разу не назвал.     Днем перед нами ласточкой кружила,     Улыбкой расцветала на губах,     А ночью ледяной рукой душила     Обоих разом. В разных городах.     И никаким не внемля славословьям,     Перезабыв все прежние грехи,     К бессоннейшим припавши изголовьям,     Бормочет окаянные стихи.     23-25 июля 1963     * * *     И прекрасней мраков Рембрандта     Просто плесень в черном углу.     1950-е годы     * * *     И северная весть на севере застала     Средь вереска, зацветшего вчера,     Жасмина позднего и даже этой алой     Не гаснущей зари.     13 августа 1962     * * *     И сердце то уже не отзовется     На голос мой, ликуя и скорбя.     Все кончено... И песнь моя несется     В пустую ночь, где больше нет тебя.     1953     * * *     И скупо оно и богато,     То сердце... Богатство таи!     Чего ж ты молчишь виновато?     Глаза б не глядели мои!     1910-е годы     Царское Село     * * *     И слава лебедью плыла     Сквозь золотистый дым.     А ты, любовь, всегда была     Отчаяньем моим.     * * *     И снова мадам Рекамье хороша     И Гёте, как Вертер, юн.     1940-е годы     * * *     И снова осень валит Тамерланом,     В арбатских переулках тишина.     За поулстанком или за туманом     Дорога непроезжая черна.     Так вот она, последняя! И ярость     Стихает. Все равно что мир оглох...     Могучая евангельская старость     И тот горчайший гефсиманский вздох.     1957     * * *     И странный спутник был мне послан адом,     Гость из невероятной пустоты.     Казалось, под его недвижным взглядом     Замолкли птицы - умерли цветы.     В нем смерть цвела какой-то жизнью черной.     Безумие и мудрость были в нем     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . и тлетворной     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .     Конец 1965 г. (октябрь )     * * *     И ты мне все простишь:     И даже то, что я не молодая,     И даже то, что с именем моим,     Как с благостным огнем тлетворный дым,     Слилась навеки клевета глухая.     <25 февраля> 1925     * * *     И увидел месяц лукавый,     Притаившийся у ворот,     Как свою посмертную славу     Я меняла на вечер тот.     Теперь меня позабудут,     И книги сгниют в шкафу.     Ахматовской звать не будут     Ни улицу, ни строфу.     27 января 1946     * * *     И целый день, своих пугаясь стонов,     В тоске смертельной мечется толпа,     А за рекой на траурных знаменах     Зловещие смеются черепа.     Вот для чего я пела и мечтала,     Мне сердце разорвали пополам,     Как после залпа сразу тихо стало,     Смерть выслала дозорных по дворам.     1917     * * *     И через все, и каждый миг,     Через дела, через безделье     Сквозит, как тайное веселье,     Один непостижимый лик.     О Боже! Для чего возник     Он в одинокой этой келье?     1910-е годы     * * *     ...И черной музыки безумное лицо     На миг появится и скроется во мраке,     Но я разобрала таинственные знаки     И черное мое опять ношу кольцо.     3 сентября 1959     Голицыно     * * *     И это б могла, и то бы могла,     А сама, как береза в поле, легла,     И кругом лишь седая мгла.     1960     * * *     И это станет для людей     Как времена Веспасиана,     А было это - только рана     И муки облачко над ней.     18 декабря. Ночь. Рим.     * * *     И юностью манит, и славу сулит,     Так снова со мной сатана говорит:     "Ты честью и кровью платила своей     За пять неудачно придуманных дней,     За то, чтобы выпить ту чашу до дна,     За то, чтобы нас осветила луна,     За то, чтоб присниться друг другу опять,     Я вечность тебе предлагаю, не пять     До света тянувшихся странных бесед.     Ты видишь - я болен, растерзан и сед,     Ты видишь, ты знаешь - я так не могу".     Я руку тогда протянула врагу,     Но он превратился в гранатовый куст,     И был небосклон над ним огнен и пуст.     Горы очертания - полночь - луна,     И снова со мной говорит сатана,     И черным крылом закрывая лицо,     Заветное мне возвращает кольцо.     И стонет и молит: "Ты мне суждена,     О, выпей со мною хоть каплю вина".     К чему эти крылья и это вино, -     Я знаю тебя хорошо и давно,     И ты - это просто горячечный бред     Шестой и не бывшей из наших бесед.     29 января - 6 февраля 1960     Красная Конница     * * *     И я все расскажу тебе:     Как промчался "афганец" дикий.     И чей лик на белой луне,     Что нашепчут еще арыки,     Что подслушаю в чайхане.     1942 Лето?     * * *     И я не имею претензий     Ни к веку, ни к тем, кто вокруг.     1963     * * *     И яростным вином блудодеянья     Они уже упились до конца.     Им чистой правды не видать лица     И слезного не ведать покаянья.     * * *     И, как всегда бывает в дни разрыва,

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]

/ Полные произведения / Ахматова А.А. / Стихотворения

Смотрите также по произведению "Стихотворения":

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

www.litra.ru